Заметки на полях статьи Ю. Никифорова

Заметки на полях статьи Ю. Никифорова

“Советское военно-стратегическое планирование накануне Великой Отечественной войны в современной историографии”

Изначально укажу, что в целом статья Ю. Никифорова производит исключительно положительное впечатление культурой изложения и ссылок. Такая культура, а также – ровный, подчеркнуто академический, стиль изложения, выгодно отличают этот материал от большинства книг и статей по “суворовской” проблематике (не исключая и моих материалов).

В то же время, не могу не обратить внимания на то обстоятельство, что выводы Ю. Никифорова и авторов, на которых он ссылается (прежде всего – Г. Городецкого) представляются изрядно натянутыми. При первом прочтении этого текста у меня возникло устойчивое впечатление, что Ю. Никифоров сопротивляется суворовской версии исключительно исходя из чувства глубокой внутренней убежденности, к сожалению весьма мало подтвержденной фактографических.

Ю. Никифоров критикует сторонников суворовской версии, “акцентирующих внимание на якобы агрессивных внешнеполитических устремлениях Советского Союза”, но при этом абстрагируется от того факта, что говорить следует не об “устремлениях”. Вспомним, что в 1939-1941 годах СССР присоединил следующие территории: Бесарабию и Северную Буковину, западные области Украины и Белоруссии (они же – восточные воеводства Польши), три с половиной (с учетом Финляндии) прибалтийских государства. Кажется все? Такое впечатление, что говорить надо все же не об “устремлениях”, а о вполне практической деятельности, которую трудно осмыслить иначе, чем агрессивную.

Не мог ли Гитлер полагать, что вслед за Литвой наступит черед Восточной Пруссии, а за Галичиной – Силезии? Не знаю. Анализ немецких источников по этой теме – отдельная большая работа.

В контексте советских территориальных приобретений странно выглядят заявления о том, что советская военная доктрина была “оборонительной по своему политическому характеру”. Как соотносится расширение Союза военно-политическими средствами с “оборонительным” характером доктрины? Полагаю, что А. Орлов, на мнение которого ссылается Никифоров, не подумал над своим заявлением, поскольку в его версии различие между обороной и наступлением (причем – именно в военном смысле) стирается. Если в результате оборонительных действий территория страны расширяется, можно ли осмыслить эти действия как оборонительные?

“Разгром агрессора” – категория военная, но судьба оккупированной территории – вполне политическая. Исходя из исторического опыта, мы знаем, что для большинства стран, на территории которых проистекал “разгром агрессора”, эти военные события обернулись определенными политическими выводами в виде торжества идей “народной демократии”. По моему мнению, нет оснований полагать, что довоенная военно-политическая доктрина не предполагала в качестве одной из целей войны навязывания населению стран, где был разгромлен агрессор, определенной общественно-политической модели или даже принадлежности к определенному государству.

Читайте также:  Донбасский элемент Союза. Рецензия на книгу об истории Донецко-Криворожской республики

Именно поэтому сомнительной представляется ссылка на то, что “...действия государств по отражению агрессии или по пресечению агрессии, даже если они являются наступательными, не могут рассматриваться как нарушение норм международного права”. В случае с ситуацией 1941 года, нет противоречия между нанесением “упреждающего агрессора удара, совершаемого в целях обороны” и “наступлением в целях завоевания”. Нет ничего удивительно и в том, что авторы советских планов оперируют терминами “предотвратить” и “упредить”: это их дело, а вот что думает по этому высшее военно-политическое руководство, в военных планах отражали только неумные немцы, за что и поплатились в Нюрнберге. Ну а упреждающий удар в целях обороны, нанесенный навстречу немецким войска 17 сентября 1939 года, обернулся вполне реальной оккупацией с соответствующим режимом и отношением к местному населению.

Другое дело, что навязывание политической модели вполне вероятно планировалось не только военными методами. Более того, в отличие от Суворова я полагаю, что военная агрессия в деле победы социализма во всем мире могла играть не главную роль. Насколько мне известна ленинская теория, победа социализма должна была все же осуществляться путем внутренних революций в ходе империалистических войн. Что, однако, не отменяет разного рода “освободительных походов”.

Ю. Никифоров возмущается поведением М. Мельтюхова, который пытается “взять себе (и Суворову) в союзники тех исследователей, кто говорит о “наступательной направленности” доктрины, “наступательном характере” подготовки войск и т.п.”. Объективно же говоря, как еще можно оценить труды этих исследователей, если учесть, что они, не смотря на свое “более широкое понимание военной доктрины”, не говорили ни о необходимости обороны на первом этапе войны (ее просто не готовили), ни об отсутствие планов политического “освоения” временно оккупированных (извините – освобожденных от капиталистического гнета) территорий.

Напомню, кстати, что РККА демонстрировала редкое неумение обороняться на протяжении практически всей войны. Особенно ярко эта неспособность проявилась в 1941-1942 годах, когда обороняться время от времени собирались, но результатом этой “обороны” практически всегда были прорывы немецких войск. Особенно трагично выглядит крымский опыт (включая оборону Севастополя).

Читайте также:  Начало войны 22 июня: новая версия и сверхновая версия

По мнению Ю. Никифорова: “нежелание В.А. Невежина и М.И. Мельтюхова различать “наступление” и “нападение” приводит к искажению в их интерпретации сути дискуссии”. В общем, “отождествление в работах названных авторов понятий “наступление” и “агрессия” является неоправданным. Однако различие превентивной войны и превентивного удара выглядит исключительно натянутым.

Советской военной науке действительно чуждо понятие “превентивной войны”. Превентивный удар же является понятием исключительно военным. К числу превентивных ударов относится, например, знаменитая артиллерийская контрподготовка в начале Курской битвы. Однако автор тщательно обходит вопрос о том, чем же является “превентивный удар” (или наступление) в еще мирное время? Совершенно верно – он является началом войны. Возможно даже войны “превентивной”, хотя, повторюсь, советские военные теоретики (вкупе с израильским профессором Г. Городецким), вправе этим термином и не пользоваться. Суть-то, не меняется…

Хотелось бы, все же, услышать обоснование того, почему начало наступления в мирное время не является агрессией. Самое интересное, что я такие условия в принципе представляю. Например, “справедливой” и “освободительной” неминуемо будет провозглашена теоретически представимая война ФРГ против Польши с целью отобрать назад оккупированные поляками немецкие земли (Силезию и Поморье). Точно также неминуемо и то, что Ю. Никифоров расценит такую войну как агрессивную, мгновенно забыв о ссылках на Клаузевица.

Не нравится ему и то, что в изложении критикуемых им авторов “содержание позиции оппонентов Суворова предстает в карикатурном виде, поскольку никому из них не приходит в голову отрицать, что Красная Армия готовилась вести наступательные боевые действия, “громить врага на его территории”. Тут возникает другой вопрос – действительно ли Сталин намеревался дождаться нападения немецких войск, чтобы приступить к разгрому противника на его территории? У меня нет определенного ответа на этот вопрос.

Сам Ю. Никифоров описывает ход предвоенных стратегических игр на картах, указывая, что вводная предполагала нанесение ответного удара по противнику, наступление которого уже было остановлено. Казалось бы, зачем Сталину вводить в заблуждение своих генералов? Сталин, конечно, не любил оставлять документы относительно своих планов, но это выглядит уж как-то слишком. Или не выглядит?

С другой стороны, сам же автор останавливается на том, что из вводных данных было непонятно, какими силами и как было остановлено наступление “синих”. Следовательно: непонятно, имело ли оно место вообще.

Читайте также:  Страничка истории. Как превратить поражение в победу

С моей же точки зрения, дожидаться вражеского нападения было несколько рискованно и вообще – неграмотно. Тем более, что в ходе недавних конфликтов (Германия-Польша и СССР-Финляндия) никто вражеского удара не дожидался, обошлись организацией не слишком убедительных провокаций.

В конце концов, Ю. Никифоров соглашается, что советские военные планы все же предполагали нападение на Германию, но “план ставит перед советскими войсками ограниченные задачи: разгром основных группировок противника на территории Польши и Восточной Пруссии, а вовсе не завоевание Германии”. Не могу не возразить, что, в таком случае, как минимум наблюдается некоторое несоответствие средств и целей – не слишком ли, собирать для операции, которую сам же Ю. Никифоров определяет как фронтовую, 10 тыс. танков? Я уже не говорю о том, что разгром этих группировок фактически обозначал разгром Вермахта вообще, что создавало выгодные условия для установления Советской власти (путем дальнейшего наступления или организации революций) во всей Европе. Мнения, что тов. Сталин отказался бы от реализации таких перспектив в силу своей травоядности, я отвергаю как необдуманные. Дико представить, что человек, столько сделавший для построения социализма в СССР, отказался бы от того, чтобы поделиться своим опытом с народами других стран. Кстати, и представлять нечего – делился ведь…

Впрочем, не могу не сказать, что все вышеизложенное является, так или иначе, умозаключениями, которые могут находиться в большей или меньшей связи с исторической реальностью. Знать реальные намерения Сталин нам, к сожалению, не дано. Остается присоединиться к мнению Ю. Никофорова, пишущего, что “имеющиеся в распоряжении историков документы не могут свидетельствовать [я бы сказал – “однозначно свидетельствовать”] в пользу агрессивности Советского Союза, стремления его руководства к достижению мирового господства”. Правда, я опасаюсь, что появись документы, однозначно свидетельствующие о планировании операции по установлению Советской власти в Уругвае, тут же найдутся историки, подвергающие сомнению сущность Уругвая, Советской власти, РККА и т.п. С таким же азартом, с каким сейчас разделяют понятия “наступления” и “нападения”.